22 июня 1941 года. У каждого советского человека был свой первый военный день. И общий для всей страны. Страшный и трагический.
…Первый день войны для командира мотоциклетного взвода Павла Голицина начался с того, что ранним утром, до восхода солнца, навстречу цепи его бойцов выехали немцы. Пятеро гитлеровцев. Они ехали на велосипедах по шоссе, открыто, не прячась, радостно переговариваясь друг с другом, гортанно гогоча.
Голицин был человеком военным и, конечно, же не раз задавал себе сакраментальный вопрос: если завтра война? Какой она будет? Представлял по — разному, но чтобы вот так…
Комвзвода Голицын подпустил немцев поближе и дал команду «Огонь!» Четверо фашистов были убиты, пятого захватили в плен.
А вскоре солдаты полка, без какой-либо команды, стали отходить. Фашисты открыли по отходящим сильный огонь…
Через какое-то время комполка панику пресек. Прозвучала команда: «Строиться». Роты выстроились по периметру лесной поляны. Перед строем полка появился комполка капитан Громов.
— Товарищи командиры и бойцы! Началась война. Враг перешел границу и уже в десятке километров от нас.
Капитан рубанул рукой в ту сторону, откуда они приехали час назад.
— Нужна дисциплина и порядок, — крикнул комполка, — железная дисциплина.
В это время из-за строя первой роты двое красноармейцев с винтовками вывели вперед солдата. Шеренги полка зашевелились, бойцы вытягивали шеи, чтобы разглядеть солдата. Маленький, щупленький солдатик, в грязном обмундировании, без пилотки и ремня замер перед строем полка. Он был ни жив, ни мертв.
Бледные, как мел, щеки, остекленевшие от страха глаза, обмякшее тело. Казалось, он только и держался на руках часовых. Разойдись они, и солдатик рухнул бы, как подкошенный.
В первую минуту Голицын даже не понял, что происходит. Откуда он, этот солдатик, и почему его вывели перед строем.
— Это дезертир, товарищи! — резко выкрикнул комполка. — Он бежал с передовой.
В следующее мгновение вперед вышел какой-то офицер и зачитал приговор трибунала.
Когда он произнес слово «расстрел», Павел Голицын услышал, как стрекочут в траве кузнечики и ветер шуршит в листве деревьев.
Полк замер. Голицын смотрел на взлохмаченного, опущенного солдатика и не верил словам офицера трибунала. Как расстрел? За что? Говорили, что солдатика этого кто-то увидел ночью, километрах в десяти от расположения полка. Скорее всего, он просто заблудился, сбился с дороги в этой беготне, пальбе и неразберихе.
Несмотря на душный июньский день, Павел Голицын чувствовал, как холодеет у него внутри. На месте солдатика мог оказаться и он, и любой другой из его взвода.
Солдатика расстреляли на глазах у всех и закопали здесь же на поляне.
На душе было муторно и гадко. Так прошел первый день войны…
«И тут я понял: началась война»
А вот как начало войны вспоминал Алексей Усков, который служил начальником радиопункта 474-го дивизиона. Пункт его был переброшен в Брест, потом в район Любомля.
«Проснулся я 22 июня внезапно, — скажет Алексей Михайлович, — сел на постели и вижу на одеяле земля и осколки стекла. На улице пыль и дым, резко пахнет сгоревшим порохом. Со сна ничего не пойму. За окном раздался грохот рвущихся снарядов и мин. И тут я понял: началась война.
Быстро оделся, бросился к полевому телефону, но связи уже не было. Взял в одну руку револьвер, в другую полевую сумку, выскочил в окно, забежал в соседний дом, где была почта и телеграф для связи с городом Любомль, но и эта линия не работала.
Напрямую через поле я побежал на радиопункт.
Вскрыв пакет, ознакомился с инструкцией, согласно которой в случае начала боевых действий пункт должен немедленно передислоцироваться на 20 км от занимаемого района на восток.
За время, предусмотренное инструкцией, радиопункт был свернут, и мы начали движение в направлении к городу Любомль.
При въезде в Любомль встретили подразделения стрелкового полка, развертывающиеся в боевые порядки и двигавшиеся к границе. Здесь я развернул радиопункт, поставив задачу вести поиск открытых радиопередач.
В течение дня 22 июня регулярно через два часа доставлял на КП полка данные радиоперехвата. Вечером нам было приказано свернуть пункт и следовать в штаб корпуса в Ковель. Командиром корпуса в то время был полковник И.И. Федюнинский, в будущем генерал армии.
В Ковель прибыли в полном составе, потеряв за это время лишь одну машину. В штабе корпуса я получил приказ немедленно следовать с расположение штаба Западного фронта.
28 июня 1941 года мы прибыли в город Столин, где сделали небольшой привал. Первоначально у нас было намерение пробиваться в город Кобрин, где должен был находиться штаб 4-ой армии Западного фронта, но мы узнали, что Кобрин уже занят противником. Тогда было решено через Пинск попытаться пробиться в Барановичи, или ближе к Минску.
Только 14 июля мы добрались до штаба 4-ой армии. Через несколько дней нам приказали следовать под город Смоленск, в штаб Западного фронта, куда мы и прибыли 23 июля.
Наш 474-й дивизион располагался у шоссе Москва — Минск при въезде в Красный Бор. Шли ожесточенные бои за Смоленск. Мы узнали, что в первые дни войны при отходе от Бреста и Минска 480-й дивизион понес большие потери в личном составе и технике.
Теперь и он остался «безлошадным»
Тяжелый бомбардировщик ТБ-3, поднявшись с аэродрома Кременчугского авиационного училища штурманов, успешно сбросил бомбы на вражескую переправу. «Теперь домой», — подумал курсант Александр Хоменко, помощник штурмана самолета. Это был его второй вылет.
Первый они совершили два дня назад: дошли до нужной точки, сбросили бомбозапас на цель и благополучно вернулись назад.
Александр надеялся, что и на этот раз повезет. Но на войне, как на войне. Неожиданно, откуда-то из облаков, выскользнул фашистский истребитель и с ходу ударил по их «тихоходу» из пулеметов.
«Тэбэшку» и в обычном-то мирном полете трясло, как в лихорадке, а тут еще немецкие пули и осколки прошивали гофрированный борт. Несколько раз казалось, что прострелянная насквозь машина падает, но командир экипажа, опытный летчик-инструктор, дотянул-таки до своего аэродрома.
Бомбардировщик «плюхнулся» на взлетно-посадочную полосу и загорелся. Хоменко вывалился из кабины на землю. Кто-то схватил его за воротник летной куртки и оттащил подальше от машины, сбил огонь с обмундирования.
Пламя погасили, но самолет продолжал дымить, и едкая гарь стелилась по земле. ТБ-3 был похож на старого, отжившего свой век и поверженного в бою монстра. Хоменко смотрел на бомбардировщик и с горечью думал, что теперь и он, как десятки других летчиков и штурманов, остался «безлошадным». Сгорел самолет, и никто не заменит его.
22 июня в 4 часа утра от первого удара немецкой авиации по Кременчугскому аэродрому пострадали или были уничтожены десятки самолетов. Уцелело несколько машин, среди которых и его «тэбэшка». Теперь и ее нет.
Это потом, после победы, он узнает страшные цифры потерь авиации в первый день войны. А тогда ни о чем подобном «сталинские соколы» не подозревали.
«Нельзя допустить вступления в войну самураев»
22 июня 1941 года. Нападение фашистской Германии на Советский Союз стало реальностью. Началась Великая Отечественная война.
В советском посольстве в Токио слушали обращение Молотова к советскому народу.
Вечерние выпуски новостей газет «Асахи», «Майнити» на первых полосах поместили огромные иероглифы, означавшие «Советско-германская война».
Торжествующий голос диктора токийского радио под аккомпанемент японской патриотической мелодии «Кими га ё» сообщал о наступлении немецких войск, бомбардировках советских городов. Официальный Токио ликовал.
Советский посол Константин Сметанин посетил министра иностранных дел Японии Ёосукэ Мацуока. По заданию правительства он хотел выяснить, каково отношение Японии к войне, развязанной фашистской Германией?
Министр повел себя более чем бестактно. Развалясь на диване, ерничая и зубоскаля, он заявил: «Япония будет действовать в новой обстановке исходя из собственных интересов».
Тем временем обстановка в стране ухудшалась. Была развернута антисоветская пропаганда. Полиция ужесточила режим пребывания советских представителей. Наружная слежка за сотрудниками посольства и консульства стала навязчивой и постоянной. Японцы, которые еще вчера, держались дружески, теперь проходя мимо домов, где жили советские, выкрикивали ругательства, сквернословили.
Участились акты насилия в отношении наших дипломатов.
Такова была обстановка в Японии первых недель войны. А что же Зорге? Что происходило с ним в эти дни? Да, собственно, тоже, что и с остальными советскими людьми.
Зорге после нападения фашистов на Советский Союз заметно сник. Несколько дней не выходил из дома. Видимо он мучительно пытался найти объяснение случившемуся.
Судя по всему, «Рамзая» в чувство привел окрик из Центра: «Почему молчите?» Резидентура получила его через неделю после начала войны. Зорге ответил: «Японцы объявили мобилизацию ряда возрастов».
2 июля Виктор Зайцев по указанию Центра провел оперативную встречу с Рихардом Зорге. Михаилу Иванову было поручено обеспечение безопасности встречи, получение материалов и доставка их в резидентуру.
Вот как вспоминал об этом событии сам майор Зайцев: «Я встретился с Зорге в одном из захолустных ресторанчиков между Гинзой и станцией Симбаси. Рихард появился с опозданием на несколько минут и сам подошел к моему столику. Внешне ничто не говорило о его состоянии. Он был спокоен, как всегда, собран, однако первым разговор не начинал. Внимательно смотрел, словно изучая меня.
На мои слова о том, что руководство в Москве высоко оценивает его деятельность в последние месяцы и ходатайствует перед ЦК о высокой награде, Зорге смутился и с улыбкой сказал: «Дорогой Серж, разве награда для коммуниста и разведчика имеет какое-либо серьезное значение? Главное в том, что мы с вами не сумели предотвратить войну. Теперь за это будет заплачено большой кровью. Я уверен, что в Москве это хорошо понимают».
Рихард замолчал, словно подбирая слова.
«Теперь нельзя допустить вступления в войну самураев на стороне Германии», — сказал он.
Я слушал Рихарда и видел перед собой нашего боевого товарища, твердого, уверенного, энергичного, каким мы его знали всегда.
«Передайте Директору, — обратился Зорге, — война будет тяжелой. Гитлер подготовился к ней тщательно. Нужна умная дипломатическая политика в отношении Англии и США. Что касается нас, то я и мои люди будут работать с полной отдачей сил».
Это была последняя оперативная встреча Зорге со своим руководителем.